февраля 12, 2009

Необычайная настойчивость и сплоченность рабочих оказывали свое действие. 30 сентября 1742 г. последовал указ Сената в Мануфактур-коллегию, констатировавший вину фабрикантов в самовольной убавке жалованья рабочим, а также требовавший уточнения размеров удержаний из их зарплаты. Однако указ предписывал наказать рабочих за прекращение работы и уход с фабрики.
Но на этом борьба не кончилась. Рабочие протестовали против суммы удержаний, исчисленной фабрикантами, и «в делании сукна» вновь чинилась остановка. Тем не менее в новом указе 1744 г. была проявлена совершенно необычайная мягкость в отношении рабочих: по указу императрицы было «велено всем впавшим в вины... отпустить и от наказания и ссылки и штрафов свободить». Дальнейший текст показывает, что эта «милость» была вызвана тревогой, если не страхом правительства. Указ требовалось прочитать всем рабочим, чтобы они «милость чувствовали и впредь таких предерзостей и своевольств отнюдь не чинили».
Прошло еще пять лет, и фабриканты 12 июня 1749 г. вновь доносили в Мануфактур-коллегию, что «записные, по силе именного 1736 года указа, при той их фабрике работные люди суконное дело неведомо с каким умыслом оставили и упрямством своим работать не хотят» . Ссылаясь на это, фабриканты отказывались выполнять государственные поставки. Бросивших работу оказалось больше 800 чел.; 120 чел. остались «при работе», заявив, что не имеют претензий к хозяевам. Рабочих велено было разыскивать через полицию повсюду, даже обыватели обязывались подпискою приводить беглых, если таковые у них «жительство имеют». К 26 июня 1749 г. значительная часть «ослушников» собралась на фабрике, но к работе не приступала. Тогда представители Мануфактур-коллегии, «присутствующие всем собранием были на той фабрике и там оным фабричным наикреп-чайше приказано, чтоб они в работу вступили». Те же заявили, что пока не будет ответа на их прошение об обидах и «непрестанных жестоких наказаниях», «по то время к работе они не пойдут». Члены коллегии уговаривали рабочих начать работу, а их прошение обещали рассмотреть и, если оно «справедливо будет, удовольствие учинено им будет», лишь бы не было «в обмундировании армии ея и. в. остановки». Но и этот почти просительный тон не склонил рабочих. Тогда последовал приказ о наказании зачинщиков; при этом представители власти, боясь рабочих, велели предварительно развести их по палатам, «дабы при этом наказании не учинено было от них какого возмущения». Рабочие, понимая в чем дело, не расходились. Тогда их развели силою. Но когда началось наказание кнутом ткача Терентия Афанасьева, рабочие «с великим гвалтом» бросились к двери фабрики, отбили солдат, и если бы не пришла на помощь «до-стальная команда», «учинили бы не малые злодейства».
Дело перешло в Сенат. 7 июля последовал беспощадный указ: «пущих заводчиков... в страх другим бить кнутом» и, вырезав ноздри, сослать «в дальние города в ссылку вечно»; других после наказания, заковав в кандалы, сослать на работу в Рогервик, остальных бить плетьми «и велеть весть в палаты и к работе их принудить». Всем же рабочим предписывалось объявить, что с ними и впредь будет поступлено так же, если «явятся в таких же противностях и непослушаниях».
Казалось, что после подобной расправы рабочие должпы были забыть о своей «к своевольству склонности». Однако этого не случилось: страх не уничтожил боевых настроений на Суконном дворе. В июне 1762 г., через 13 лет после описанных событий, в Москве на Пресне в доме скро-болыцика Суконного двора Бычкова поймали трех рабочих, покинувших мануфактуру . Оказалось, что это не просто беглые, а ушедшие с фабрики по уговору всех рабочих с тем, чтобы дальше отправиться в Петербург с коллективным прошением. Последнее обещался написать бывший Мануфактур-коллегии вахмистр Рагозин, которому рабочие, от своего скудного жалованья, в случае успеха, обещали дать по 50 коп. с человека, а пока он получил аванс в размере 10 руб. и копии с прежних прошений, тщательно хранившихся рабочими. Будущие ходоки около двух недель укрывались «в жилище» ученика Суконного двора, затем в пустой пиво-1зарые Рагозина, а после произведенного у последнего обыска перешли на Пресню, где и были пойманы. Все это время рабочие поддерживали с ними сношения и на «пропитание принашивали деньги». И опять последовал указ о «нещадном» наказании плетьми.
У нас нет сведений о поведении рабочих на других московских мануфактурах, но и вышеприведенного достаточно, чтобы понять, в каком тяжелом положении они находились. В течение десятилетий защищали рабочие свои требования, проявляя при этом значительную сплоченность, поразительное упорство и бесстрашие, которые заставляли правительство идти на некоторые уступки. Опасения были тем основательнее, что с конца 1730-х годов сопротивление рабочих становится заметным явлением не только в Москве, что, несомненно, связано с появлением закона 1736 г.,расширявшего сферу принудительного труда и права владельцев мануфактур над мастеровыми и работными людьми.
С начала 1737 г. начинаются крупные волнения на Казанской суконной мануфактуре 1. Непосредственным толчком послужили распоряжения нового владельца Дряблова, имевшие целью усилить эксплуатацию рабочих. Последние в марте 1737 г. подали жалобу в Губернскую канцелярию, протестуя против уменьшения заработной платы и увеличения вычетов за инструменты и другие «снасти». Жалоба была подана от имени 676 рабочих; на мануфактуре в это время работало 892 чел., в том числе 200 малолетних,— таким образом жалобу подписали почти все взрослые рабочие. Для большей действенности своего протеста рабочие прекратили на две недели работу. Владелец жаловался, что рабочие чинят ему «многие про-типпости и упрямство и поносят, и бранят непотребными словами, и угрожают побоями». В ответ на эту жалобу руководители движения были сосланы на каторгу, а многие рабочие наказаны. Но это никого не испугало. Через год рабочие направили ходоков в Москву, чтобы подать новую жалобу в Коммерц-коллегию. Кроме прежних пунктов, в ней указывалось на то, что владелец ежедневно отвлекает на разные непроизводственные работы по 25—30 чел., а когда рабочие выражают недовольство, их бьют «смертно трехвостками2, ударов по 200 и больше».
Злоупотребления и издевательства над рабочими, видимо, были настолько вопиющими, что на этот раз Коммерц-коллегия должна была обязать владельца выдавать заработанные деньги «без всяких являемых налог и обид, чтоб та фабрика работою умножилась». Ободренные рабочие решили продолжать борьбу. Дряблов доносил, что зачинщики движения распоряжаются в конторе, «яко содержатели фабрики», а рабочие ему «чинятся ослушны».
В феврале 1741 г. из Губернской канцелярии последовал указ о послушании хозяину, но рабочие «многолюдством» заявили, что не будут ему подчиняться, а когда на мануфактуру явились солдаты, рабочие «возмущением своим до единого человека неведомо куда разбежались», оставив основу на станах. Между собой же у них была связь и договоренность, так что 21 февраля они, собравпгись до тысячи человек, явились в Губернскую канцелярию и «кричали необычайно и невежливо», требуя расследования, без которого «работать де они и заработных денег от фабриканта Дряблова, против ево дачи, брать не будут».
Казанские суконщики оказались не менее упорными и мужественными, чем московские. Они не работали в течение четырех месяцев, когда в конце апреля пришел указ Коммерц-коллегии, требовавший арестовать зачинщиков, а остальных принудить к работе. Началась экзекуция, 100 чел. было арестовано, Дряблов мстил рабочим, избивая их до полусмерти. Тем не менее в течение всего 1741 г. рабочие путем подачи жалоб продолжали заявлять о своем недовольстве уже не в Москве, а в Петербурге, куда они посылали выборную делегацию.
В истории волнений московских и казанских суконщиков много общего как в отношении причин, так и приемов их борьбы с фабрикантами. Если в начале 1720-х годов рабочие московского Суконного двора хорошо помнили, что они не крепостные компанейщиков, а «ученики» и «ремесленные люди», которые работают по договору, и боролись против «неволи», то теперь, в конце 30-х — в 40-х годах XVIII в. эти мотивы уже не звучали. Мастеровые и работные люди чувствовали себя прикрепленными к мануфактуре. Но именно это сознание заставляло их бороться за свои профессиональные интересы — за улучшение своего положения, против усилении эксплуатации. Общими приемами борьбы были, с одной стороны, подача жалоб в расчете на доброе высшее начальство, а с другой — прекращение работы. Общность в движениях обусловливалась не только одинаково тяжелым положением московских и казанских суконщики», по и живой связью между ними. На казапской мануфактуре продолжали работать те, кто был переведен сюда в начало XVIII в. с московского Суконного двора; через них, вероятно, казанцы были осведомлены о положении и волнениях на московской мануфактуре. О такой осведомленности говорит, например, ссылка на нормы заработной платы па Суконном дворе, которая имеется в челобитной казанских рабочих. В этом проявлялось сознание общности своих профессиональных интересов.

Рубрика: Классовая борьба | |

Разделы

Партнеры сайта

МЕНЮ