ноября 25, 2009

Таким же протестом против тяжести эксплуатации были волпеппя па парусной мануфактуре Гончарова в Малоярославском уезде, где рабочие боролись против прикрепления к мануфактуре и против крепостнических прав ее владельца 1.
Движение началось также вслед за указом 1736 г., на основании которого Гончаров выкупил свыше 2 тыс. рабочих, выплачивая за семью по 50 руб., за одинокого мужчину — 30 руб., а за детей — от 15 до 3 руб. 50 коп.2
В 1740 г. в Коммерц-коллегии стало известно, что «за недовольством мастеровых и работных людей» на мануфактуре «немалое число станов стоят праздны, без действия». Особой остроты это недовольство достигло к концу 40-х годов. Летом 1748 г. Гончаров доносил, что «полотняной фабрики ученики, собрався многолюдством, приступили к дому ево и всякими поносили мепя бесчинными словами». Движение возглавляли несколько человек; по словам того же Гончарова, три человека «ходили по всем работам», собирая подписи под каким-то документом. Фабрикант, опасаясь «злого умысла» со стороны рабочих, в то же время делал вид, что не знает, чем вызвано их недовольство. Из дальнейшего выяснилось, что рабочие выражали протест не только против растущей эксплуатации, но и против факта прикрепления их к мануфактуре. Присланному из Коллегии канцеляристу рабочие заявили «с превеликим криком, что они в послушании у него, асесора Гончарова, быть не хотят..., ибо де они вольныя и ему, Гончарову, не крепки». Когда же тот ссылался, что он их купил, вернее выкупил на основании закона 1736 г., рабочие не желали признак этот акт законным: «Именует нас якобы купленых крестьян, а мы не знаем, каким образом он нас купил и у кого». И дальше рабочие вспоминали, что пришли на мануфактуру как разных чинов люди. Среди пих, действительно, не было крестьян и, в частности, помещичьих. Рабочие привыкнув к практике купли-продажи крестьян помещиками, не понимали того, что их продало фабриканту само крепостническое государство и тем самым определило «быть за ними крепостными». Рабочие не могли этого понять в силу «царистских» настроений.
Изложенными в настоящей главе событиями не исчерпывается борьба мануфактурных рабочих и приписных крестьян во второй четверти XVIII в. Она была шире, на что имеется прямое указание в постановлении Коммерц-коллегии по поводу жалобы казанских суконщиков. В нем при водится ссылка на борьбу рабочих не только московского Суконного двора, но также и других мануфактур: «По протчем (фабрикам.— Ред.) в Ком-мерц-конторе происходят непрестанные жалобы и споры и по некоторым просьбам уже и следствием производится» . Несомненно, шире было я активное сопротивление, выражавшееся прежде всего в прекращении работы. Изложенные материалы показывают также, что борьба на мануфактурах, сравнительно с предыдущим периодом, усиливалась и приобретала определенный профессиональный характер. Буржуазные историки и экономисты или не останавливались на проявлениях классовой борьбы в крупной промышленности 2, или представляли ее в искаженном виде. В. И. Се-мевский, собрав материал о волнениях приписных крестьян, трактовал его односторонне, с народнических позиций, как борьбу за возвращение с мануфактуры в деревню, от промышленного труда к земледельческому. Между тем даже в движении приписных крестьян не этот мотив являлся основным: крестьяне боролись против непомерной эксплуатации на мануфактурах, проявлявшейся в увеличении рабочих норм, снижении их расценок, удержании заработанных денег.
Еще более выраженный профессиональный характер носили требования мастеровых и работных людей, не имевших другого источника существования, кроме работы в промышленности. Сосредоточение на крупных предприятиях делало их действия более согласованными и целеустремлен ными, хотя и в их борьбе было много общего с крестьянским движением: стихийность, локальность движений, вера в высшее начальство и больше всего в царя. Однако, несмотря на эти черты, движение на мануфактурах уже тогда заставляло делать иногда уступки рабочим; активность выступлений начинала вызывать опасения перед этой новой, растущей силой, которая проявилась вскоре в крестьянской войне под руководством Е. Пугачева. В этой войне уральские рабочие сыграли весьма активную роль. Борьба против феодальной эксплуатации объединяла крестьян и рабочих разных национальностей.

Рубрика: Классовая борьба | |
ноября 12, 2009

Нарастало недовольство и среди помещичьих и дворцовых крестьян. Из года в год зрела грозная сила, которая уже с 60-х годов XVIII в. предвещала размах движения, возглавленного впоследствии Е. Пугачевым.
Описанные выше волнения дают далеко не исчерпывающие представления о размахе крестьянского движения против феодально-крепостнического гнета. Недостаточная изученность вопроса не позволяет определить степень участия в движении крестьян различных категорий, установить специфику борьбы в зависимости от характера отдельных экономических районов и точно представить хронологию движений. Однако имеющиеся материалы дают возможность наметить общий вывод, что феодально-крепостнический режим порождал непрерывные стихийные выступления крестьянства против разнообразных форм и видов эксплуатации и против крепостничества в целом. Так же, как и в начале XVIII в., протест этот не всегда выливался в активные формы борьбы. Крестьяне боролись «как умели и как могли» !. Стихийный характер выступлений, их разобщенность чрезвычайно затрудняли возможность общего соглашения. Крестьяне не в состоянии были добиться успеха, «пока им противостояла объединенная и сплоченная организованная сила князей, дворянства» 2 и пока не было во главе их рабочего класса. Тем не менее борьба непрерывно нарастала.
С конца 30-х годов XVIII в. непослушание и протесты принимают хроническую, затяжную форму ежегодных волнений, вспыхивающих в разных местах Российской империи. Правительство боролось с ними при помощи специальных войсковых команд, вооруженных даже артиллерией. Крестьяне приравнивались к «неприятелю», их расстреливали, жгли их дома, конфисковали имущество. Но все это не устрашало крестьян, проходило время, и недовольство против угнетателей вспыхивало вновь.
Непрерывность вспышек антифеодальной борьбы привела к тому, что в Военной коллегии было специально предусмотрено выделение воинских команд для усмирения крестьян.
Наблюдаются случаи совместного выступления разных категорий крестьян, посессионных рабочих, солдат и работных людей.
Волнения охватывали большие районы; тысячи крестьян заявляли протест, брались за оружие. У крестьян были свои руководители, благодаря которым сопротивление принимало более или менее организованный характер.
Недовольство крестьян во второй четверти XVIII в. проявлялось не только в центре, но и на окраинах страны. Если в начале XVIII в. уход на Дон, в Поволжье и другие отдаленные места обещал некоторую свободу, то теперь и там не было вольнее. Крепостническая система установилась и на окраинах. Но крестьяне боролись и там. В крестьянском движении наблюдались подъемы и спады. Нарастание протеста особенно отмечается в годы голода.
В своих выступлениях против эксплуататоров крестьянство представляется неоднородной массой. Наиболее активно действовала беднота. Богатые крестьяне не всегда принимали участие в волнениях. На «первостатейных» крестьян опирались феодалы, вотчинная администрация, войска при подавлении «беспорядков» в расчете на то, что они ранее других покидают «крестьянский мир». Встречаются случаи выступления крестьян против богатеев.
Упорная массовая борьба крепостных крестьян против угнетателей лишь в отдельных случаях временно облегчала их положение, но не приносила  победы.

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

В течение нескольких дней к Миницкому примкнули многие крестьяне, работные люди и казаки. Всюду сопровождали Миницкого, охраняя его, шесть вооруженных солдат Новгородского полка и «многие другие подлые люди» во главе с солдатом Осипом Стрелковым. Однако вскоре Миницкий и его товарищи были арестованы сотником Климовичем и переданы в руки генерала Румянцева. Миницкий и его ближайшие товарищи, в том числе и солдат Стрелков, всего пять человек, были преданы мучительной казни. Предварительно у них были вырезаны языки, чтобы во время казни «не произошло бы от них никакого разглашения». Остальным пяти солдатам были отсечены головы. Некоторые участники этого выступления были приговорены к жестоким наказаниям и к каторжным работам в Сибири.
В январе 1740 г. Тайная канцелярия, продолжавшая розыски, вынесла еще один приговор девяти крестьянам и одному казаку, которые вместе с другими солдатами, крестьянами и работными людьми признали «царевича». Все они были биты кнутом, а некоторые, кроме того, сосланы в Сибирь2. Во второй четверти XVIII в. происходили волнения в отдельных воинских частях.
Значительные события произошли в войсках ландмилиции, по своему социальному составу сплошь однодворческих. Однодворцы, взятые в полки ландмилиции, должны были охранять пограничные укрепленные линии,— как старую, между Донцом и Днепром, так и новую, по реке Самаре. На этих линиях были построены крепости, соединенные редутами и реданами 3. Солдаты ландмилиции размещались в крепостях и в селениях, для них построенных, в которых жили и их семьи. Каждая семья получала пахотный участок земли. Обосновавшись на участке со своими семьями, заведя хозяйство, солдаты, а часто и офицеры ландмилиции не хотели вновь переселяться на новые места службы. Поэтому, когда в 1734 г. в Сергиевском конном полку ландмилиции, поселенном у города Самары, стало известно, что всех солдат и офицеров этого полка вместе с женами и детьми хотят перевести во вновь построенные крепости по р. Самаре, солдаты этого полка и некоторые младшие офицеры стали волноваться.
Вахмистр Поединцев, каптенармус Мордвинов и подпрапорщик Кисле нин подали начальству в Самаре заявление от имени всего состава полка, чтобы их из Самары никуда не переводили. Через некоторое время майор этого же полка Бахметьев, ссылаясь на слова бригадира Друманта, говорил всем, что требование «ландмилицев» удовлетворено и все они останутся на своих местах.
А солдат Тимофей Трескин поддерживал настроение своих товарищей, всюду «разглашая», что в Самаре уже имеется указ из Петербурга, чтобы ландмилицев со старых жилищ никуда не переводить. Как раз в это время Тимофею Трескину и другим солдатам 9-й роты было приказано идти на рубку леса для постройки жилищ в новом месте при Красном редуте.
Все солдаты 9-й роты в числе 66 чел. во главе с Трескиным отказались выполнить этот приказ «и учинили в том противность и ослушание, а по следствию видно, что во оном во всем пущей завотчик оной Трескин».
Вследствие прямого возмущения солдат были арестованы солдат Трескин, майор Бахметьев, у которого собирались Трескин и его друзья, и еще 11 ландмилицев.
В апреле 1736 г. солдат Трескин как главный «зачинщик» возмущения был повешен. Другие арестованные были отправлены на каторгу и прогнаны сквозь строй по пяти раз .
Отказ солдат ландмилиции сниматься с насиженных мест перерастал в открытое неповиновение и возмущение также и в других полках.
В 1734 г. под Самарой, в пригороде Сергиевском, полтораста солдат конного Билярского ландмилиции полка, собравшись на улице, резко отзывались об указах Военной коллегии и возбужденные разговорами о том, что будто бы имеется указ, упраздняющий ландмилицию, решили больше в войсках не служить. Убежденные в том, что за них заступится императрица, они послали в Петербург рядового Плеханова. Чем кончилась эта поездка, нам неизвестно, но в 1735 г., когда Билярский полк был переведен на Самарскую линию, солдаты и урядники были охвачены волнением и отказались распахивать землю к севу хлеба. Они решили остаться с женами и с детьми в пригороде Билярска. С их общего «согласия» капрал Ярыгин и рядовые Епииешников и Четыркин, отпросившись с линии как будто в Билярск, на самом деле направились в Петербург. Чеыркин по дороге заболел и остался в Твери, а Ярыгин и Епинешников дошли до столицы и там подали челобитную самой императрице. В этой челобитной они жаловались на тайного советника Наумова, который требовал от них расписок в добровольном переходе на Самарскую линию. Ходоки лапдмилицев были схвачены и допрашивались в Тайной канцелярии. Все трое, жестоко битые кнутом и с вырезанными ноздрями, были отправлены в каторжные работы навечно.
Солдат этого же полка Плеханов бежал с Самарской линии и, явившись в Петербург, подал челобитную, чтобы их с линии вернули в Сергиевский уезд. Узнав, что в Военной коллегии содержатся в заключении уже несколько солдат Билярского полка, Плеханов проник к ним и, взяв от них «черную челобитную», переписал ее набело и сумел подать императрице. Плеханова и его товарищей Парамонова, Бочкарева, Бессонова и Солодовникова, как ходоков от лаыдмилицев и как участников одновременного и согласованного отказа пахать землю и подчиниться указу о переводе на Самарскую линию, Тайная канцелярия приговорила к вечной каторге в Рогервике и на Кронштадтском канале 1.
Подобного рода репрессии только на короткий срок ослабляли сопротивляемость солдат ландмилиции, но совсем подавить движение правительству не удавалось.
Бегство солдат из полков ландмилиции все усиливалось. Правительство издавало один указ за другим о мерах борьбы с этой формой солдатского движения, но эти указы не помогали2. В 1738 г. произошло крупное волнение однодворцев Демшинского уезда, записанных в ландмилицию и отправляемых на закамскую линию, к которым присоединились ранее уже посланные туда ландмилицы, но своевольно возвратившиеся оттуда.
Дементий Зарубин, возглавивший это возмущение, имел копию указа Военной коллегии, который он толковал, как отменяющий и даже запрещающий отправку лапдмилицев па закамскую линию. Этот документ сыграл большую агитационную роль. Отряд, посланный для усмирения, имел около ста человек, в то время как восставших было более трехсот. Солдаты этого отряда в большинстве разбелялись, а ландмилицы убили Полубояринова и тех, кто был с ним. Следствие велось и на линии, и в Демшинском уезде.
По решению Сената, утвержденному Кабинетом министров, 18 чел. были приговорены к смертной казни, 25 чел.— к ссылке на вечную каторгу с предварительным наказанием кнутом и вырезанием ноздрей, других истязали кнутом, прогоняли по три раза через полк и т. д. 3.
Последнее крупное возмущение солдат в эти годы произошло в армии, которая расположена была лагерем под Выборгом, перед походом в Финляндию весной 1742 г. Волнение охватило несколько сот солдат, которые отказывались подчиняться своим офицерам. Направлено оно было в значительной мере против засилья иностранцев и явилось как бы продолжением тех волнений, которые произошли в Петербурге в марте 1742 г. .
Итак, крепостничество являлось общей причиной и крестьянского и солдатского движения. Естественно, что и в формах и в характере его было много общего. Их сближали такие черты, как стихийность, локальность, вера в «доброго царя», а также и самозванство в ряде выступлений. Общность крестьянских и солдатских движений особо подчеркивается тем, что в большинстве случаев они даже объединялись, а недавний солдат часто становился предводителем крестьян. Но при всем этом в солдатских выступлениях были свои особенности, связанные с условиями солдатской жизни. Умственный кругозор крестьянина, ставшего рекрутом и солдатом, быстро расширялся. В казармах и в походах, на парадах и в караулах солдаты узнавали много нового о жизни крестьян в других частях страны и приходили к мысли, что все «бояре», а не только их помещики, притесняют крестьян; они наблюдали и непосредственно испытывали на себе всю тяжесть засилья иностранцев, некоторые знали о разврате, расточительстве императриц и их окружения, а с другой стороны, видели разоренный и угнетенный народ; они наблюдали жизнь в других странах, а в сражениях убеждались в стойкости, храбрости и силе армии и народа.
И хотя солдаты, так же как и крестьяне, питали иллюзии о существовании «хороших царей», они все чаще выступали с резко отрицательными характеристиками отдельных представителей верховной власти и самих императриц, поднимаясь даже иногда до глубоких обобщений относительно единства интересов помещиков и царей.
Эти солдатские наблюдения, мысли и протест через многочисленные каналы распространялись в народных массах, активизируя последние в борьбе с крепостничеством.

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

К настроению солдат, особенно в военные годы, прислушивались не только крестьянские массы и посадское население, но также и мелкие служащие — канцеляристы, подканцеляристы, дворцовые слуги и др. Примечательно, что во время многих политических процессов, где в качестве обвиняемых фигурировали крестьяне, указывалось на их связь с солдатами и на то, что ипформацию о жизни царского двора и об указах правительства с соответствующей их оценкой крестьяне и дворовые получали более всего от солдат, которые нередко бывали во главе крестьянских выступлений второй четверти XVIII в.
Примером того, как, несмотря на грозившие им жестокие приговоры, матросы и солдаты, осуждая дворянское правительство и его мероприятия, не ограничивались своей средой, а говорили на эти темы с крестьянами, посадскими людьми и другими, могут служить следующие факты. Казаку Семену Тимофееву было предъявлено обвинение в том, что он «разглашал» в народе сведения, порочившие верховную власть. За это его били кнутом и, вырезав ноздри, сослали на сибирские серебряные заводы «на работу вечно».
Адмиралтейский матрос Семен Котельников в течение целого вечера говорил «важные непристойные слова» и «поносил» императрицу в трактире. Купец Павликов, бывший в трактире, допес на Котельникова, который немедленно был арестован Тайной канцелярией. По приговору последней Котельникова били кнутом нещадно и, вырезав ноздри, послали «в Оренбург в шахты вечно». Но характерно, что помимо купца Павликова в трактире были два гренадера, помещичий крестьянин и «москвитин» из Кузнецкой слободы, они слушали матроса, разделяли его взгляды, сочувствовали его речам и не донесли на него. А гренадер Косолапов даже встретился с Котельниковым на другой день и вел с ним беседу, как себя следует держать и что говорить, если но доносу купца Павликова их станут допрашивать. Все собеседники Котельникова тоже были осуждены по этому делу.
К вечной каторге и смертной казни за распространение в народе «зло-действенных» слов об императрице были приговорены солдат Семеновского полка Елизаров, солдат Киевского полка Тихонов, солдаты Кексгольм-ского полка Иван Лощила, Ефим Луговицын и многие другие 1.
Информация о тех или иных отдельных событиях, исходившая от солдат, солдатские комментарии к ним падали на благоприятную почву и служили подчас толчком к более широким обобщениям. В этом отношении интересно дело по обвинению нескольких дворцовых служителей и солдат за их разговоры о льготах иностранцам, о поведении императрицы и т. п.2
В 1734 г. из-под Гданьска приехали в Петербург артиллерийские пушкари и стали рассказывать нескольким солдатам, капралу, барабанщику и другим, служившим при Канцелярии главной артиллерии, об измене Миниха под Гданьском и о том, что Миниху все прощается, так как за его спиной стоит Бирон.
Эти рассказы пушкарей стали известны среди дворцовых служащих и вызывали у них в свою очередь суждение о том, чему свидетелями они были. В этих разговорах подчеркивался царивший при дворе разврат, праздность и расточительность.
Для правительства опасность этих разговоров заключалась в том, что они быстро распространялись в более широких слоях крестьянского и посадского населения.
Итак, бегство солдат, заявления «слова и дела», чтобы освободиться от тягостной солдатской службы, резкие антиправительственные разговоры в своей среде, а также с крестьянами и посадскими людьми были проявлением широко распространенного во второй четверти XVIII в. недовольства в армии. Но этим недовольством были охвачены вообще широкие массы закрепощенного и трудящегося населения. Потому так часты были случаи, когда солдаты скрывали у себя беглых крестьян, освобождали из рук помещиков избиваемых ими крепостных, помогали беглым посадским людям, отпускали из-под караула арестованных крестьян и т. п. К Что касается открытых и вооруженных выступлений солдат против феодального гнета, то здесь надо различать две формы — участие солдат в крестьянских восстаниях и их самостоятельные выступления. Можно утверждать, что не было такого крестьянского восстания, в котором не участвовали бы в той или иной роли солдаты. Беглые солдаты и рекруты, так же преследуемые, как и беглые крестьяне, бурлачили, нанимались на заводы, в кузницы, входили, как правило, в отряды беглых крестьян, которые громили помещиков-крепостников. Так в феврале 1722 г. беглые солдаты и рекруты участвовали в нападении на Киево-Печерский монастырь. Беглый рекруг Дементьев входил в отряд, разгромивший помещика Дашкова. Беглый солдат Чеглоков вместе с другими беглыми нападал на помещиков Серпуховского уезда. Беглый рекрут Федор Пискунов стоял во главе отряда беглых солдат и крестьян, который разгромил многие помещичьи вотчины и т. д.2.
Не случайным является и то, что из шести известных нам самозванцев 20—40-х годов XVIII в. трое были солдатами 3. Александр Семиков, выдававший себя за царевича Алексея Петровича, был сыном пономаря местечка Погорельного в Сибири. В 1712 г. он был взят по рекрутскому набору и записан во второй гренадерский полк, находившийся в уездном городе Почепе на Украине.
В городе Почепе Семиков объявил себя царевичем, но деятельность свою он распространил и на уезд. Преданный одним сотником, Семиков был схвачен и казнен в Петербурге в конце 1725 г. 4.
Почти одновременно царевичем Алексеем Петровичем назвался в городе Астрахани солдат первого гренадерского батальона низового корпуса Евстифей Артемьев. В Астрахани Артемьев и еще шесть солдат жили у посадского человека Миронова, к которому приходил поп Харитонов. Трудно сказать, кто был инициатором самозванства Артемьева — он сам или Харитонов. На допросах и с пытки Артемьев сперва менял свои показания, а потом заявил, спасая своих товарищей и Харитонова, что никто его не учил объявить себя царевичем, что решение это отт принял сам, никому об этом ничего не говорил и никто о его планах не знал. После этого Артемьев уже ни на какие вопросы не отвечал. По словам допрашивавшего его бригадира Шереметева, он «претворил себя безгласным», упорно молчал и никаких показаний не давал. В марте и апреле 1725 г. Артемьева несколько раз пытали, но он никого не выдал. В мае его снова два раза приводили в застенок. Будучи «весьма болен», Артемьев пи одного слова не проронил, и допрашивать его было «за безмолствием невозможно».
Таким героическим поведением Артемьев спас своих единомышленников. В августе 1725 г. Артемьев был казнен 1.
Ярко выраженный антикрепостнический характер носили призывы беглого солдата Нарвского драгунского полка Лариона Стародубцева. Последний действовал среди донских казаков под именем царевича Петра Петровича, сына Петра I. В его «ватаге» были беглые солдаты, бурлаки, казаки, однодворцы, крестьяне. В своих «письмах» и «указах», т. е. воззваниях, Стародубцев звал всех «бесприютных бурлаков», «голотвенных людей», «всю чернь» идти к нему, для борьбы за царевича против вельмож, за «чернь» против бояр. При этом Стародубцев и его ближайшие помощники ставили перед собой задачу организации похода на Москву. В одном из своих писем Стародубцев писал, что «император совокупися с боярами... и такоже есть чернь свою разогнал боярам, над ними над своими подселенными царствех боярем власть дал». В другом списке письма последняя фраза читается так: «...боярам льготы дал. И льгота им будет во времю». Это воззвание беглого солдата Стародубцева представляет большой интерес, ибо именно в этом "воззвании была высказана мысль о том, что самодержавие и дворянство представляют одно целое, противостоящее народным массам — «черни».
Характерна и та угроза или то пророчество — «...льгота им будет во времю», которым заканчивается это «письмо», призывающее всю «чернь» встать под знамена «своего» царевича, обещавшего им свободу. В беседах со своими товарищами Стародубцев неоднократно говорил, что со взятием Москвы у всех у них начнется новая жизнь. Одновременно со Стародубцевым и в согласии с ним действовал в Тамбовском уезде беглый крестьянин Тимофей Труженин под именем царевича Алексея Петровича.
В своих письмах и воззваниях Стародубцев специально подчеркивает, что он обращается со своими призывами к «голутвенным людям», к «волочащим юды», к «безприютным» и «безуточным», что именно для них идет он восстанавливать свое право на царство. И также ясно зовет он угнетенные массы па борьбу и с боярами, и с церковной и монастырской знатью, против всяких вельмож — «властников кормных бараваев»— и против той императорской власти, которая бросила своих подданных иод иго «бояр». В момент, когда подготовка к восстанию была закопчена, Стародубцев с группой наиболее активных руководителей был предан, схвачен, отправлен в Черкасск, оттуда в Москву, в контору Тайной канцелярии. На допросах с жестокими пытками Стародубцев взял на себя всю ответственность за «письма» и «указы», а под конец перестал принимать пищу, чтобы «себя тем уморить». 1 ноября 1733 г. Анна Ивановна подписала смертный приговор Стародубцеву. Тело его было сожжено.
Кроме того, по этому делу были казнены еще 14 чел. Несколько десятков других участников этого движения были нещадно биты кнутом, у них были урезаны языки или вырваны ноздри, после чего их отправили в Сибирь на вечную каторгу.
Тайная канцелярия еще долго разыскивала скрывшихся соратников Стародубцева, но удалось схватить ей лишь очень немногих. Последний приговор по этому делу был вынесен осенью 1734 г. .
В 1738 г. в селе Ярославце на Десне, «царевичем Алексеем Петровичем» назвал себя Иван Миницкий, работный человек, находившийся в команде басанского сотника. Признали, поддержали Миницкого и пошли за ним в большом числе крестьяне, работные люди, солдаты и казаки. Миницкий произносил «злодейственные и возмутительные слова», обещал крестьянам, солдатам и казакам полную волю.

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

Особой формой протеста солдат были их открытые высказывания, осуждающие военное начальство, высших царских чиновников и самих императриц. Обычно эти антиправительственные разговоры, «непристойные» и «злодейственные» слова, сказанные одним солдатом или группой солдат, становились достоянием целой воинской части. Такие разговоры рассматривались как тягчайшее государственное преступление. Виновных солдат брали в Тайную канцелярию, которая и выносила им жестокие приговоры. Особенно беспощадно расправлялась Тайная канцелярия с теми, кто в угрожающем тоне или оскорбительно отзывался об императрице.
Матроса Атуиова и солдата астраханского адмиралтейского батальона Мартьянова за «важные непристойные слова» били кнутом нещадно, вырезали ноздри и сослали на вечную каторгу, одного в Рогервик, другого в Охотск.Рекрут Сидор Рекунов был приговорен к смертной казни, которую заменили потом вечной каторгой, урезав предварительно язык, за то, что он сказал: «Дай бог, государыне нашей умереть за то, что она, государыня, з народе великий плач сделала, что много в рекруты берут» 1.
Резко и «поноспо» отзывались о царской семье солдат Бабанин из Кексгольмского пехотного полка, Брянцев из Лифляндского полка Рижского гарнизона, драгун Лишин, солдат Волков, солдат Нарвского гарнизонного полка Кондратьев, драгун Соломатников, солдат Глуховского полка Огневский и многие другие. Все они были нещадно биты кнутом, а после вырезывания ноздрей сосланы навечно в работу в Охотск, на железные заводы в Сибирь, в Оренбург, в шахты. Вместе с ними пострадали и те, кто слышал их антиправительственные разговоры, но не донес на них.
Нередко речи солдат были полны такой ненавистью к царице, что Тайная канцелярия выносила смертные приговоры. Так солдат Астраханского полка Гурьев «за важные его непристойные слова», а также и за «хулительные» речи об императрице и ее указах, по доносу прапорщика Ушакова, был сперва подвергнут жестоким пыткам, а потом казнен. Так же казнен был солдат Владимирского полка Макар Погуляев за «важные непристойные слова», которыми он обменивался с гренадером того же полка Вершининым 2.
Меньшему наказанию в аналогичных случаях подвергались солдаты из дворян, однодворцев, подчас и из посадских людей. Например, солдат лейб-гвардии Измайловского полка Хромов за сказанные им «злодейственные» слова, в которых он сознался только под пыткой, был наказан кнутом и сослан в Сибирь лишь на вечное житье. Его три полковые товарища понесли также сравнительно легкое наказание — были прогнаны сквозь строй и записаны в солдаты в другие полки 3.
Таким образом, вынося приговоры, Тайная канцелярия принимала во внимание социальное происхождение и положение обвиняемых солдат.
Политические процессы целых групп солдат происходили во второй четверти XVIII в. довольно часто, особенно в годы «бироновщины» и накануне переворота 1741 г.
Большой интерес представляет дело солдата Ивана Седова. Оно дает возможность судить о настроениях солдат и о том, как откликались они на свирепые приговоры, которые выносили их товарищам за критику действий правительства и условий солдатской жизни. 1 июня 1732 г. капрал Пасынков, подойдя к казармам Новгородского полка в Кронштадте, услы шал, что солдаты говорят о тяжести их службы, при этом один из них добавил, как было бы хорошо, если бы в Кронштадт приехала царица, тогда их хотя бы от работ освободили. Капрал Пасынков решил поддержать и крепить у солдат авторитет императрицы и стал рассказывать о ее доброте. И тогда солдат Седов сказал: «кирпичем бы де [я] ее сверху ушиб лутче бы». После этого Седов был арестован и приведен в Тайную канцелярию, где подвергся тяжким допросам, сопровождавшимся жестокими пытками. Начальник Тайной канцелярии генерал Ушаков, придававший этому делу особое значение, пытался узнать у Седова, хотел ли он сам свой «злой умысел» привести в действие, кто были его сообщники и пр. Несомненно, что в солдатских казармах Новгородского полка подобные разговоры уже шли, но Седов никого не выдал.
Тайная канцелярия вынесла решение — Седова обезглавить, капралу Пасынкову выдать вознаграждение в размере 10 руб., а каждому из трех гренадер того же полка, которые выступили свидетелями против Седова, дать по 5 руб. Но Анна Ивановка заменила Седову смертную казнь вечной каторгой в Охотске, а капралу Пасынкову и трем гренадерам повысила вознаграждение, первому до 50 руб., а остальным по 10 руб. на человека. Кроме того, капрал Пасынков получил чин сержанта. Так, пыталась императрица Анна Ивановна предстать в мнении солдат милостивой к преступнику и щедрой к верным своим слугам. Интересно, что товарищи Седова по полку не забыли ни Седова, ни тех, кто его предал, и упрекали доносчиков: «съели вы солдата Ивана Седова ни за денежку, обрадовались десяти рублям».
Нередко солдаты «закрывали» тех офицеров, которые в их присутствии или в разговоре с ними осуждали внутреннюю и внешнюю политику правительства, неуважительно говорили об императрице и т. п. Так, в августе 1738 г. в Тайной канцелярии рассматривалось дело поручика Енисейского полка Сибирского гарнизона Пахова, который говорил «дерзкие слова» и порицал указы Анны Ивановны в беседе с солдатами Тобольского полка Копииным, Протозановым и Власовым. Последних и судили за то, что они не донесли на Пахова. Среди офицеров русской армии было не мало таких прогрессивных и патриотически настроенных дворян, которые сами резко критиковали проводившуюся в это время антинациональную политику правительства. Среди этих офицеров бывали и такие, которые делились своими мыслями с солдатами, и в солдатах, порицающих правительство, видели своих единомышленников.
Примером такого прогрессивного офицера-патриота может служить подполковник Нарвского пехотного полка Афанасий Бешенцев. В ноябре 1733 г. солдат этого же полка Андрей Сиднепкин неосторожно говорил в присутствии многих солдат «важные злодейственные слова» против императрицы. Солдат Стряпчев написал донос на Сидненкина. Этот донос попал в руки солдата Титова, тот принес его Бешенцеву, которому, видимо, солдаты доверяли.
Получив донос, Бешенцев вместо того, чтобы направить его в Тайную канцелярию, приказал солдату Титову сжечь его, что и было немедленно исполнено. Уже одним этим Бешенцев бросил вызов самодержавию и должен был ожидать самых тяжких для себя последствий.
Однако Бешенцев этим не ограничился и предупредил Сидненкина, что Стряпчев хочет донести на него, открыв таким образом тайну доноса. В то же время Бешенцев вызвал к себе Стряпчева и «бил его по щекам», видимо, для того, чтобы устрашить Стряпчева и спасти Сидненкина. Сам Сидненкин тоже предупреждал Стряпчева, что за донос его «разорвут как собаку». И действительно, девять месяцев Стряпчев боялся заявить на Сидненкина и только в июле 1734 г., когда его наказывали батогами за пьянство, он заявил на него «слово и дело», чтобы путем предательства заслужить прощение.
В Тайной канцелярии пытались добиться от Сидненкина признания, что именно подполковник Бешенцев научил его «важным злодейственным словам». Но Сидненкин не сказал ни одного слова против Бешенцева. Солдат Сидненкин и подполковник Бешенцев были казнены, им отрубили головы. Капрал Коротыгин, дряхлый и старый, за недонос на Сидненкина был приговорен к жестокому наказанию кнутом и ссылке в Охотский острог «на житье вечно».

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

С начала XVIII в. военные силы России были представлены мощной регулярной армией. Она одерживала блестящие победы в Прибалтике, на берегах Финского залива и Каспийского моря, под Полтавой и Гангутом, а позднее, в 1730-х годах, под Ставучанами и Хотином. И все же это была армия крепостной России, резко разделявшаяся на привилегированное офицерство из дворян и на бесправную солдатскую массу, почти сплошь вышедшую из крепостной деревни.
На войне те самые солдаты, которые обеспечивали победы русского оружия, продолжали быть угнетенным народом. Для офицеров солдаты были теми же крепостными. В армии царили феодально-крепостнические порядки.
Солдат вынуждали выполнять самые разнообразные обязанности для личного обслуживания офицеров, посылали в офицерские вотчины на крестьянские работы, подвергали побоям, глумились над ними. Особенно трудной стала солдатская служба во второй четверти XVIII в. в связи с перестройкой русской армии на прусский манер, введением прусской муштры, широким проникновением на офицерские должности иностранцев. Иностранные офицеры, которые высокомерно относились ко всему русскому, не щадили русских солдат и обращались с ними с беспощадной жестокостью. Одновременно резко ухудшилось материальное обеспечение рядовых и младшего офицерского состава армии.
Недовольство солдат, которое все более усиливалось, выражалось в различных формах. По существу оно носило антикрепостнический характер и перекликалось, а иногда и переплеталось с выступлениями крепостных крестьян. Однако волнения в армии выливались и в своеобразные формы, имели свои особенности.
Выходом из тяжелой службы представлялся иной раз солдату даже такой опасный способ, как сказывание за собою «слова и дела государева». Всякий, заявивший о том, что ему известно, что-либо о словах, намерениях или совершенных действиях против царствующего государя или государыни, или вообще против существующего строя, т. е. заявивший «слово и дело», немедленно направлялся под караулом для розыска в Тайную канцелярию или в ее московскую контору. Сказавшего «ложно» «слово и дело» обычно ждало суровое наказание кнутом, каторга, а иногда даже смертная казнь. А так как наказанного кнутом запрещалось оставлять в армии, то солдат стали прогонять сквозь строй, т. е. наказывать шпицрутенами от 2—3 тыс. до 7 —12 тыс. ударов.
Протоколы Тайной канцелярии при всей их сухости и лаконичности все же в известной степени вскрывают причины, которые вынуждали солдат заявлять «слово и дело». В подавляющем большинстве случаев солдаты, попав в Тайную канцелярию, сразу же признавались, что ни за кем они «слова и дела» не знают, а заявили об этом лишь для того, чтобы «избыть побои» или «нестерпев» наказания и т. п. Так поступил солдат Ямбургского полка Воробихин, которого прапорщик так бил тростью, что «проломил голову в двух местах». Чтобы прекратить избиение их офицерами, заявили «слово и дело» солдаты Свиязов и Чулков из Астраханского полка, Алексеев — из Пермского, Балахин и Зайцев — из Невского и т. д. Нередко солдаты приписывали наиболее жестоким офицерам «злодей-ственные слова», чтобы таким образом отомстить им К
Известны случаи, когда солдаты заявляли «слово и дело», надеясь уберечься от жестокого наказания, которое грозило им за их солидарность с крестьянами. Так, солдат Гаврилов из Великолуцкого полка и Медведев, рядовой Киевского гарнизонного полка, были посланы с повестками об уплате подушной подати и недоимки по крестьянским дворам. По их повесткам никто не явился, и, сочувствуя крестьянам, они под караул никого не взяли. Не случайно в деле было отмечено, что Гаврилов и Медведев «в службе из крестьянских детей». Прекрасно понимая, что за «по-норовку» крестьянам их ждут жестокие побои, Гаврилов и Медведев решили сказать «слово и дело». Дело перешло в Тайную канцелярию, которая вынесла приговор: «учинить жестокое наказание — бить кнутом и сослать в Сибирь в Охотский острог в работу вечно» 2.
В слепой вере в справедливость царской власти солдаты нередко заявляли «слово и дело», сопротивляясь превращению их по существу в крепостных или дворовых своих офицеров. Солдат Кронштадтского полка Васильев заявил «слово и дело» на капитана полка Ив. Ширяева за то, что последний превратил солдата Шлыкова в своего дворового, держал его все время у себя дома, числя в карауле, одевал в кучерской кафтан и т. п. Солдат Эстляндского полка Семен Нахабин заявил в Тайной канцелярии, что подполковник этого полка Травин летом и осенью брал к себе по 10 чел. солдат, в том числе и Нахабина, и заставлял их работать на себя, «косить сено и рубить капусту». За посылку на более легкие работы Травин брал с солдат взятки, жестоко и напрасно бил их 3.
Солдат Ингерманландского полка Марков заявил «слово и дело», чтобы попасть в Тайную канцелярию и рассказать там то, о чем он уже писал в специальной челобитной на полковника Артема Путилова и майора Ар-тамона Муравьева, обвиняя их «в держании у себя в доме С.-Петербургского гарнизонного полку солдат и других чинов людей для домовой своей работы». При обыске у Маркова нашли два черновых экземпляра солдатских челобитных о том, что полковые командиры заставляют солдат работать у себя на дому всякую «домовую работу», а полковник Путилов даже держит для работы солдат в своей новгородской вотчине.
Несомненно, что в этом случае согласованно действовала целая группа солдат, вожаком которой был солдат Марков.
Тайная канцелярия вынесла решение прогнать его сквозь строй за объявление «слова и дела», а Военная коллегия осудила Маркова за ложное будто бы заявление на офицеров.
Неудивительно, что Марков и его товарищи стали после этого «поносить» Военную коллегию и Тайную канцелярию за то, что последние вообще несправедливо гоняют солдат сквозь строй, отправляют их в ссылку и держат сторону офицеров. В конце концов Маркова приговорили именем царицы, у которой он наивно искал справедливости, к вечной каторге на Аргунские заводы, предварительно бив кнутом и вырезав ноздри 1.
Из всех многочисленных дел такого рода не встречается ни одного, которое не закончилось бы для солдат жестоким наказанием шпицрутенами или вырезанием ноздрей и ссылкой на вечную каторгу. И все же, сознавая безвыходность своего положения, веря в «хороших» царей, солдаты снова и снова прибегали к сказыванию «слова и дела».
Массовый характер принимает во второй четверти XVIII в. и такая форма солдатского протеста, как бегство из полков.
В 1725 г. Сенат высказался за расквартирование армии в городах и за вывод полков из дистриктов. Это предложение закрепил указ 1727 г., мотивируя тем, что офицерам за солдатами смотреть и «от побегов удержать» невозможно, когда полк расположен на протяжении 50 или 100 верст2. В течение 1720—1730-х годов один за другим следуют указы о борьбе с бегством солдат, матросов и рекрут и о жестоком наказании самих беглецов. Особенно преследовались сношения беглых солдат с крестьянами.
Наказ «об искоренении» отрядов беглых крестьян и бурлаков, громивших помещичьи усадьбы, требует от губернаторов и воевод особого смотрения, чтоб в деревнях и селах не было пристанищ для беглых солдат, драгун, матросов и рекрутов 3. В то же время следуемые один за другим указы предписывали помещикам и деревенским старостам, а также местным военным и гражданским властям решительно бороться с беглыми «воинскими людьми», которые более всего «умножают» силы крестьян1. Подобные указы посылались и из Конторы Военной коллегии.
С целью поимки беглых солдат устраивали заставы у городов, заваливали срубленными деревьями «малые тропы и дороги», по дорогам непрерывно разъезжали небольшие отряды драгун. Наконец, каждому, кто приводил беглого солдата или указывал его «пристанище», выдавали вознаграждение 2. И тем не менее все эти меры не могли приостановить бегства солдат и рекрут. В 1734 г., по данным Военной коллегии, только по последнему набору числилось 1473 беглых рекрутов 3. Из рапортов той же Военной коллегии видно, что за 16 лет 66% всех дел о наложении штрафов за различные «продерзости» падает на дела о держании беглых солдат и рекрутов 4.
«Репорты» Военной коллегии Сенату о колодниках также свидетельствуют, что большую часть их составляли беглые рекруты и солдаты. Следственные дела о беглых солдатах, матросах и рекрутах указывают на распространенность групповых побегов солдат. Предварительно сговорившись, из города Владимира бежали сразу десять рекрутов во главе с солдатом Блиновым; в Псковском уезде скрывались 16 драгун, совершивших групповой побег, и т. д.
Изучение дел о беглых солдатах и рекрутах дает возможность отвергнуть ошибочное представление, будто солдаты и рекруты бежали главным образом за рубежи Российского государства.
В действительности в подавляющем своем числе беглые солдаты и рекруты, как и крестьяне, оседали в центральных губерниях России или уходили на Дон, на Волгу и на Яик.

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

Необычайная настойчивость и сплоченность рабочих оказывали свое действие. 30 сентября 1742 г. последовал указ Сената в Мануфактур-коллегию, констатировавший вину фабрикантов в самовольной убавке жалованья рабочим, а также требовавший уточнения размеров удержаний из их зарплаты. Однако указ предписывал наказать рабочих за прекращение работы и уход с фабрики.
Но на этом борьба не кончилась. Рабочие протестовали против суммы удержаний, исчисленной фабрикантами, и «в делании сукна» вновь чинилась остановка. Тем не менее в новом указе 1744 г. была проявлена совершенно необычайная мягкость в отношении рабочих: по указу императрицы было «велено всем впавшим в вины... отпустить и от наказания и ссылки и штрафов свободить». Дальнейший текст показывает, что эта «милость» была вызвана тревогой, если не страхом правительства. Указ требовалось прочитать всем рабочим, чтобы они «милость чувствовали и впредь таких предерзостей и своевольств отнюдь не чинили».
Прошло еще пять лет, и фабриканты 12 июня 1749 г. вновь доносили в Мануфактур-коллегию, что «записные, по силе именного 1736 года указа, при той их фабрике работные люди суконное дело неведомо с каким умыслом оставили и упрямством своим работать не хотят» . Ссылаясь на это, фабриканты отказывались выполнять государственные поставки. Бросивших работу оказалось больше 800 чел.; 120 чел. остались «при работе», заявив, что не имеют претензий к хозяевам. Рабочих велено было разыскивать через полицию повсюду, даже обыватели обязывались подпискою приводить беглых, если таковые у них «жительство имеют». К 26 июня 1749 г. значительная часть «ослушников» собралась на фабрике, но к работе не приступала. Тогда представители Мануфактур-коллегии, «присутствующие всем собранием были на той фабрике и там оным фабричным наикреп-чайше приказано, чтоб они в работу вступили». Те же заявили, что пока не будет ответа на их прошение об обидах и «непрестанных жестоких наказаниях», «по то время к работе они не пойдут». Члены коллегии уговаривали рабочих начать работу, а их прошение обещали рассмотреть и, если оно «справедливо будет, удовольствие учинено им будет», лишь бы не было «в обмундировании армии ея и. в. остановки». Но и этот почти просительный тон не склонил рабочих. Тогда последовал приказ о наказании зачинщиков; при этом представители власти, боясь рабочих, велели предварительно развести их по палатам, «дабы при этом наказании не учинено было от них какого возмущения». Рабочие, понимая в чем дело, не расходились. Тогда их развели силою. Но когда началось наказание кнутом ткача Терентия Афанасьева, рабочие «с великим гвалтом» бросились к двери фабрики, отбили солдат, и если бы не пришла на помощь «до-стальная команда», «учинили бы не малые злодейства».
Дело перешло в Сенат. 7 июля последовал беспощадный указ: «пущих заводчиков... в страх другим бить кнутом» и, вырезав ноздри, сослать «в дальние города в ссылку вечно»; других после наказания, заковав в кандалы, сослать на работу в Рогервик, остальных бить плетьми «и велеть весть в палаты и к работе их принудить». Всем же рабочим предписывалось объявить, что с ними и впредь будет поступлено так же, если «явятся в таких же противностях и непослушаниях».
Казалось, что после подобной расправы рабочие должпы были забыть о своей «к своевольству склонности». Однако этого не случилось: страх не уничтожил боевых настроений на Суконном дворе. В июне 1762 г., через 13 лет после описанных событий, в Москве на Пресне в доме скро-болыцика Суконного двора Бычкова поймали трех рабочих, покинувших мануфактуру . Оказалось, что это не просто беглые, а ушедшие с фабрики по уговору всех рабочих с тем, чтобы дальше отправиться в Петербург с коллективным прошением. Последнее обещался написать бывший Мануфактур-коллегии вахмистр Рагозин, которому рабочие, от своего скудного жалованья, в случае успеха, обещали дать по 50 коп. с человека, а пока он получил аванс в размере 10 руб. и копии с прежних прошений, тщательно хранившихся рабочими. Будущие ходоки около двух недель укрывались «в жилище» ученика Суконного двора, затем в пустой пиво-1зарые Рагозина, а после произведенного у последнего обыска перешли на Пресню, где и были пойманы. Все это время рабочие поддерживали с ними сношения и на «пропитание принашивали деньги». И опять последовал указ о «нещадном» наказании плетьми.
У нас нет сведений о поведении рабочих на других московских мануфактурах, но и вышеприведенного достаточно, чтобы понять, в каком тяжелом положении они находились. В течение десятилетий защищали рабочие свои требования, проявляя при этом значительную сплоченность, поразительное упорство и бесстрашие, которые заставляли правительство идти на некоторые уступки. Опасения были тем основательнее, что с конца 1730-х годов сопротивление рабочих становится заметным явлением не только в Москве, что, несомненно, связано с появлением закона 1736 г.,расширявшего сферу принудительного труда и права владельцев мануфактур над мастеровыми и работными людьми.
С начала 1737 г. начинаются крупные волнения на Казанской суконной мануфактуре 1. Непосредственным толчком послужили распоряжения нового владельца Дряблова, имевшие целью усилить эксплуатацию рабочих. Последние в марте 1737 г. подали жалобу в Губернскую канцелярию, протестуя против уменьшения заработной платы и увеличения вычетов за инструменты и другие «снасти». Жалоба была подана от имени 676 рабочих; на мануфактуре в это время работало 892 чел., в том числе 200 малолетних,— таким образом жалобу подписали почти все взрослые рабочие. Для большей действенности своего протеста рабочие прекратили на две недели работу. Владелец жаловался, что рабочие чинят ему «многие про-типпости и упрямство и поносят, и бранят непотребными словами, и угрожают побоями». В ответ на эту жалобу руководители движения были сосланы на каторгу, а многие рабочие наказаны. Но это никого не испугало. Через год рабочие направили ходоков в Москву, чтобы подать новую жалобу в Коммерц-коллегию. Кроме прежних пунктов, в ней указывалось на то, что владелец ежедневно отвлекает на разные непроизводственные работы по 25—30 чел., а когда рабочие выражают недовольство, их бьют «смертно трехвостками2, ударов по 200 и больше».
Злоупотребления и издевательства над рабочими, видимо, были настолько вопиющими, что на этот раз Коммерц-коллегия должна была обязать владельца выдавать заработанные деньги «без всяких являемых налог и обид, чтоб та фабрика работою умножилась». Ободренные рабочие решили продолжать борьбу. Дряблов доносил, что зачинщики движения распоряжаются в конторе, «яко содержатели фабрики», а рабочие ему «чинятся ослушны».
В феврале 1741 г. из Губернской канцелярии последовал указ о послушании хозяину, но рабочие «многолюдством» заявили, что не будут ему подчиняться, а когда на мануфактуру явились солдаты, рабочие «возмущением своим до единого человека неведомо куда разбежались», оставив основу на станах. Между собой же у них была связь и договоренность, так что 21 февраля они, собравпгись до тысячи человек, явились в Губернскую канцелярию и «кричали необычайно и невежливо», требуя расследования, без которого «работать де они и заработных денег от фабриканта Дряблова, против ево дачи, брать не будут».
Казанские суконщики оказались не менее упорными и мужественными, чем московские. Они не работали в течение четырех месяцев, когда в конце апреля пришел указ Коммерц-коллегии, требовавший арестовать зачинщиков, а остальных принудить к работе. Началась экзекуция, 100 чел. было арестовано, Дряблов мстил рабочим, избивая их до полусмерти. Тем не менее в течение всего 1741 г. рабочие путем подачи жалоб продолжали заявлять о своем недовольстве уже не в Москве, а в Петербурге, куда они посылали выборную делегацию.
В истории волнений московских и казанских суконщиков много общего как в отношении причин, так и приемов их борьбы с фабрикантами. Если в начале 1720-х годов рабочие московского Суконного двора хорошо помнили, что они не крепостные компанейщиков, а «ученики» и «ремесленные люди», которые работают по договору, и боролись против «неволи», то теперь, в конце 30-х — в 40-х годах XVIII в. эти мотивы уже не звучали. Мастеровые и работные люди чувствовали себя прикрепленными к мануфактуре. Но именно это сознание заставляло их бороться за свои профессиональные интересы — за улучшение своего положения, против усилении эксплуатации. Общими приемами борьбы были, с одной стороны, подача жалоб в расчете на доброе высшее начальство, а с другой — прекращение работы. Общность в движениях обусловливалась не только одинаково тяжелым положением московских и казанских суконщики», по и живой связью между ними. На казапской мануфактуре продолжали работать те, кто был переведен сюда в начало XVIII в. с московского Суконного двора; через них, вероятно, казанцы были осведомлены о положении и волнениях на московской мануфактуре. О такой осведомленности говорит, например, ссылка на нормы заработной платы па Суконном дворе, которая имеется в челобитной казанских рабочих. В этом проявлялось сознание общности своих профессиональных интересов.

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

В 1739 г. волость была куплена Демидовым у Головкина; таким образом, владение перешло из рук в руки на законном в крепостническом государстве основании. Для крестьян этот акт означал переключение их на заводскую работу, где уже установилась жестокая эксплуатация. Завод начал строиться силами населения сразу же после приобретения волости новым хозяином. В своем донесении крестьяне писали, что Демидов на постройке «лето и зиму, без упакою на работе мучил» не только мужчин, но и женщин, даже с маленькими детьми. «А в которых в женском полу при шалошах грудные младенцы, выползовая без матерей из лагирей, днем и нощию, и пережглися, которые от той болезни многие и померли...». Умирали не только дети, но и взрослые. Умирали, уже работая на выстроенном заводе, от непосильной работы и побоев. «И от того ево мучительства, как ими при заводах самими гасподами и прикащиками забита сколько человек кнутьеми, и от того бою помирают»,— доносили крестьяне; другие же, по их словам, не стерпя такого мучения и издевательства, кончали с собой. Бесчеловечный эксплуататор-заводчик соединялся в одном лице с эксплуататором-помещиком. Крестьяне жаловались, что Демидов расширил собственную запашку, отобрав «удобные места» у крестьян, и увеличил барщину, заставляя пахать стариков и женщин, так как мужчины работали на заводе. В крестьянском хозяйстве некому было работать, отсюда страшное разорение и нищета: «Которой имеющейся был у нас пожиток,— писали крестьяне,— движимое — лошеди, скот роговой и мелкой,—весь изжит без остатку...»
О своем тяжелом положении крестьяне жаловались в Калугу, но, как и следовало ожидать, безрезультатно. В 1741 г. произошло местное волнение крестьян, направленное против эксплуататоров. По словам Демидовых, волость «откладывалась» от них и «многая противности показывала»: крестьяне и заводские рабочие «учинились противны и непослушны», бросили работу, убили приказчика и хотели убить владельца. Напуганный Демидов обратился за помощью к правительственным учреждениям, и они немедленно откликнулись. По решению Сената, в августе 1741 г. в Ромоданов-скую волость «для усмирения тех крестьян» была направлена воинская команда в количестве 25 чел. Но крестьяне, как и в других аналогичных случаях, оказали мужественное сопротивление: «собрався многолюдством, оных салдаты и ево, Демидова, прикащика и людей били смертно и у солдат ружье отбили...» Команде пришлось ретироваться, но затем против «ослушников и противников» был послан целый батальон, с ружьями и пушками, которому должна была оказать содействие местная администрация !.
Сопротивление крестьян было сломлено. Начались следствия, пытки, побои, наказания. Свыше 700 чел. 2 было отправлено в разные места на заводы Демидова — в Сибирскую, Московскую, Тульскую, Калужскую губернии; двое «заводчиков», т. е. руководителей волнения, были повешены и трое сосланы на каторгу. Демидов с удовлетворением доносил, что его противники «таким страхом приведены были в послушание мне и в гневство», однако ненадолго: через 10 лет, в 1752 г., в той же волости произошли еще более бурные события.
Все чаще протестовали против новых крепостников и новых видов эксплуатации рабочие крупных текстильных мануфактур, объединявших сотни людей. Почин и первое место в этой борьбе принадлежали московским суконщикам.
Начав борьбу с владельцами в 1722 г.3, т. е. вслед за передачей казенного Суконного двора в частные руки, рабочие добились специального указа от 4 февраля 1723 г., обязывавшего компанейщиков, «дабы всякого мастерства работных людей содержали порядочно, без всяких напрасных нападков и показано б было во всем справедливо» 4. Для рабочих этот указ стал своего рода хартией, на которую они ссылались в трудные минуты жизни. Следующее волнение на Суконном дворе относится к 1730-м годам5.
Осенью 1736 г. вышел указ, требовавший, чтобы сукна на армию изготовлялись по образцу, сделанному на Путивльской мануфактуре Полуяро-славцева мастером фон-Аккером.
Воспользовавшись тем, что сукна нового образца должны были быть толще, компанейщик московского Суконного двора Болотин увеличил ширину сукна, а также размеры половинки с 30—40 аршин до 50, одновременно снизив расценки сдельной оплаты, определявшейся с аршина или половинки. Это вызвало взрыв негодования рабочих. Опи отказались подписаться под новыми расценками, 22 марта 1737 г. 200 станов прекратили работу, и фабрика стояла до 17 мая, за исключением двадцати одного стана. «А работали для того,— объясняли рабочие последнее обстоятельство,— что на тех станах имелась основа, а их к той работе принудил подмастерья Тимофей Сергеев», угрожая взыскать с них в случае порчи основы. Из 1700 рабочих Суконного двора приняли участие в волнении более тысячи человек.
27 июня 1737 г. выборные Родион Дементьев с товарищами от всех 1700 рабочих Суконного двора подали в Коммерц-коллегию первую жалобу на фабрикантов. Не довольствуясь многократными обращениями в непосредственное ведомство (сначала в Коммерц-коллегию, а затем тотчас по восстановлении ее в Мануфактур-коллегию), рабочие в лице своих неутомимых ходоков — того же Дементьева с товарищами — представили прощение в Сенатскую контору. Три раза выборные посылались в Петербург, где они, наивно веря в справедливость верховной власти, подавали прошение в Кабинет на имя Анны Ивановны, а в 1742 г., во время «пришествия» императрицы Елизаветы в Москву, лично ей. В своих прошениях рабочие, кроме жалоб на собственные обиды, причиняемые им фабрикантами, указывали на недобросовестное отношение последних к казенным поставкам, когда они заставляли рабочих ткать материалы для армии из плохой шерсти.
Не ограничиваясь письменными обращениями, на которые не получалось желательного ответа, рабочие время от времени прекращали работу, а также организовывали массовые выступления. Так, через год после начала волнения, в марте 1738 г., рабочие во главе с суконщиком Сидором Михайловым устроили «невежливый и многолюдственный приход» в Военную контору и собирались идти к губернатору Салтыкову.
Рабочих неоднократно вызывали в Коммерц-контору и требовали, чтобы они прекратили сопротивление и приняли условия фабрикантов; не раз на фабрику присылались строгие указы о том же; фабриканты со своей стороны, желая вынудить подписку рабочих, не давали им работы, и те, не получая денег, голодали; наконец, их беспощадно наказывали. Бил Болотин рабочих «в конторе плетьми нещадно», присылались специальные экзекуторы для этого из Военной конторы; двое из главных челобитчиков — Родион Дементьев и Петр Егоров — были посажены в Петербурге в тюрьму, где и умерли. Над рабочими висела постоянная угроза наказания каждого десятого человека,— но все это не устрашало их. Когда в октябре 1738 г. из Коммерц-конторы явился на мануфактуру канцелярист с указом повиноваться, «ткачи и работные люди учинились непослушны и разошлись, подписыватца в том не стали и по вторичному сигналу к той подписке из работных палат не вышли». Подписался только один ткач Семен Раев, еще в начале борьбы заявивший, что он с рабочими «согласия никакова... ни в чем не имел и руки ни к чему не прикладывал». Рабочие алатили ему ненавистью. Ученик Федот Афанасьев грозил Раеву, что ему «живому не быть», а рабочий Конон Семенов на берегу Москвы-реки говорил ему, по словам Раева: «Нет де у меня ножа, то б я тебя теперева изрезал». В марте 1738 г. капитан из Военной коллегии, жестоко наказав одного из главарей движения на глазах рабочих, потребовал, чтобы они впредь приходили с просьбами по одному или по два, а не толпой, но рабочие «с великим крыком единогласно» ему ответили, что будут ходить «многолюдством» и завтра же пойдут к губернатору Салтыкову «и со оным битым суконщиком, объявят ево и спину ево покажут».

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

Уже весной 1727 г. Иван Миляков подал жалобу в Московский обер-берг-амт на крестьян, которые, по его словам, брату его Тарасу, жившему на заводе, «чинятся противны и посланных от него людей били и стали самовластны». Кроме того, 100 чел., «оставя на заводе всякую работу», бежали в дворцовую мордовскую деревню, находившуюся по соседству. Крестьяне деревни Маскиной не хотели признавать себя вообще крепостными Мгтляковых и считали поэтому в праве отказаться от работы: «Мы де преж сего, и отцы и деды, были дворцовые»,— говорили на сходе крестьяне, вспоминая то время, когда деревня Маскина, действительно, была дворцовой ясачной деревней. О неправильном переходе ее в частные руки крестьяне подали донесение. Но Московский обер-берг-амт постановил двух приведенных из деревни Маскиной крестьян «бить кнутом нещадно», да и из остальных человек десять «пущих противников и в завоцкой работе ослушников» тоже высечь кнутом. В сентябре 1727 г. крестьяне подали жалобу в Сенат, который также вынес решение в пользу заводо-владельца. Ему были возвращены наказанный батогами челобитчик Родионов и остальные беглые крестьяне, скрывавшиеся в «ясашных селах». Однако крестьяне не смирились, в деревне Маскиной волнение продолжалось.
В 1729 г. крестьяне «по выбору опой деревни всех крестьян» послали в Москву четырех человек во главе с тем же Родионовым для нового челобитья на Миляковых «в напрасном многом разорении». Они писали, что заводчики ловят крестьян «на торгах и на дорогах» и держат у себя на заводе «под караулам и морят напрасно скованных же».
В начале октября 1729 г. в деревне произошел настоящий бой с жертвами с обеих сторон. Убит был «из огненного ружья» заводской мастер, «который при мне был,— доносил Миляков,— расстоянием от меня в сажени и меныни, а знатно умышление их было убить до смерти меня». Среди восставших потерь было больше: два крестьянина были убиты и 12 ранены, из них двое, «пожив недолгое время, померли»; остальные крестьяне с семьями, «покиня домы свои и всякие пожитки и скотину, разбежались врозь». Воевода и заводчики разорили опустевшую деревню. Из изб и клетей были выброшены хлеб и рухлядь, из ульев выломан мед; коров, овец и птицы «побили немалое число». Но все это не сломило сопротивления крестьян, они не сдавались.
В начале 1730 г. Миляков вновь доносил, что деревня «стала быть и поныне нам ни в чем не послушна и противна», и просил о присылке солдат.
В январе 1731 г. явились усмирители, но нашли деревню в полной боевой готовности: улицы были закиданы рогатками, а крестьяне, вооруженные ружьями, саблями, луками, дубинами, рогатинами, цепами, вилами, шестами,— «да при них же были две чугунные пушки», даже близко к деревне не подпустили солдат.
Весной того же 1731 г. в Сенате состоялся приговор — послать «довольную команду» против восставших.
Сопротивление крестьян деревни Маскиной длилось четыре с лишним года и, нарастая с каждым годом, приобретало характер вооруженного восстания. Действия крестьян отличались стойкостью, выдержкой и даже известной организованностью. Они сначала пытались доказать свою правоту путем челобитной, через суд, но после неудачи этой попытки перешли к оружию. Их не останавливали ни грабеж их пожитков, ни пожар в деревне, ни человеческие жертвы. Несомненно, восставшие крестьяне встречали со стороны «ближних и дальних деревень» не только сочувствие, но и содействие. Без этого едва ли деревня в 30 дворов могла бы держаться столько времени.
Крестьяне, состоявшие при заводах, оказывали сопротивление и другим владельцам, даже таким всемогущим, как Демидовы. Жалуясь на недостаток приписных, один из Демидовых добавлял: «А хотя где и приписано, однако ж вовсе не слушают и работ заводских не работают» 1. В ведомости о Рождественском заводе нельзя было дать сведений о количестве приписных крестьян, так как крестьяне «сказки подавали сами и упрямством своим и поныне завоцких работ не работают» 2.
Сопротивление крестьян и постоянных мастеровых и работных людей, принимавшее часто открытые и активные формы, продолжалось на протяжении всего изучаемого времени. Оно, несомненно, усилилось к середине XVIII в., когда жалобы на   «противности» и «непослушание» заводских рабочих раздавались с разных сторон. Из Казанской губернии доносили об этом двое владельцев медных заводов — Иноземцев и Небогатов. Первый, жалуясь, что приписные крестьяне трех деревень «явились ослушны и работать отказались», просил вмешательства властей, так как «в ослуш-ностях» крестьян «чинится в произведении завода остановка». Крестьяне же в свое оправдание показывали, что владелец обращается с ними «пепо-рядочно», требует, чтобы они вносили подушные деньги, посылает их для исполнения своих дел в Казань в горячую рабочую пору, к тому же всегда «безвинно наказывает, от чего претерпевают великую нужду и мучение, и разорение в конец, без остатку» 3. Крестьяне, приписанные к Шилвин-скому заводу Небогатова, в 1740-х годах боролись, как и крестьяне Миля-ковых, за то, чтобы не быть «во крестьянстве» за заводчиком. При этом из донесения Небогатова видно, что это была длительная борьба: крестьяне, по его словам, «умысля воровски, как прежде сего чинились, так и ныне чинятця мне противны», добиваясь, чтобы «при ево заводе в работах не быть» 4.
Аналогичное положение в конце второй четверти XVIII в. имело место на заводах Осокиных и Демидовых.
С Юговского и Курашинского заводов Осокина приказчики доносили, что «все мастера, подмастерья, ученики и работники, согласясь между собою, чинятся противны».
Утром, по звону колокола они не являются на работу, отчего «заводские работы многие остановили», уходят с завода, «кто куда захотел», не считаясь с состоявшимися правительственными указами. Наказывать же «ослушников» «за такими многолюдственными скопами и криками» приказчики опасались. Далее из дела выясняется, что крестьяне боролись против усиления эксплуатации,  требуя ограничения   работы на заводах размером подушной подати, в то время как заводчик обязывал их работать сверх подати .
В 1743 г. начали борьбу за открепление от завода Ланина (Иркутская губерния) приписанные к нему крестьяне. В своих челобитных они жаловались, что из-за заводских работ не могут пахать не только свою землю, но и государству десятинную пашню. Жалобы подавались и на месте и в Москве, где крестьяне в лице высшего начальства рассчитывали найти справедливость. Борьба продолжалась три года и закончилась отпиской крестьян от частного завода 2.
Против беспощадной эксплуатации и жесткого обращения боролись крестьяне и работные люди заводов Демидова.
Демидовы прославились жестокостью по отношению к крепостным, работавшим на их заводах. Бесчеловечность эксплуататоров проявлялась не только на далеких уральских заводах, но и в центре, под Москвой, о чем свидетельствует история волнений крестьян Ромодановской волости, входившей в состав Калужской провинции .

Рубрика: Классовая борьба | |
февраля 12, 2009

Волнения на мануфактурах начались одновременно с их возникновением. Тяжелые условия работы, жестокая эксплуатация вызывали недовольство среди мастеровых и работных людей. Оно проявлялось в бегстве с мануфактур, в выступлениях рабочих против владельцев и администрации.
Эти формы протеста имели место уже в XVII в. на частных железных заводах ; с начала XVIII в.2 и особенно во второй его четверти протест заметно усилился, охватив казенные и частные металлургические заводы, а также крупные текстильные мануфактуры. Нарастание борьбы мастеровых и работных людей было связано, с одной стороны, с развитием мануфактурного производства, объединявшего в стенах отдельных предприятий все большее число рабочих, а с другой — с усилением эксплуатации и все большим распространением крепостнических приемов и форм ее на крупное производство.
Крепостнические формы эксплуатации с особой силой господствовали в металлургии и суконной промышленности. Не только казенные, но и большинство частных заводов обслуживались трудом приписных и крепостных крестьян, а также «вечноотданных» по указу 1736 г. рабочих, хотя последние происходили «из вольных и из разных чипов людей», но за них, по указу 1736 г., велено было заплатить деньги,— «и тако оные стали быть данные им по указом равно, яко и их купленные» 3. Так   определялось   основание   крепостного   состояния   для   тех, кто   до указа   считался    «вольным».
«Вечноотданные»     и    после указа 1736 г. не хотели при знавать   себя   крепостными. Однако протест против «крепости» был безрезультатным.
Когда мастеровые и работные люди мануфактуры Гончарова заявили, что они «люди вольные и ни по чему ему, Гончарову, не крепки», из Мануфактур-коллегии последовало внушение, что по указу 1736 г. фабриканты ответственны за прикрепленных, и «мастеровые люди стали быть за ними крепостные». Далее следовал практический вывод: если рабочие будут «объявлять» себя вольными, за это их бить кнутом 1 Тем не менее бесправная, но уже довольно многочисленная масса мастеровых и работных людей боролась. Протесты против беспощадной эксплуатации раздавались со стороны как приписных крестьян, так и рабочих других категорий.
Приписные крестьяне составляли наиболее значительный слой работников в металлургии и находились в особо тяжелых условиях. При строительстве Екатеринбурга крестьянам зачитывалось в счет подушной подати по 2 гроша в день.
Хотя по «плакату» 1724 г. заработная плата была увеличена до 5 коп. в день, однако и эта плата была вдвое ниже наемных расценок труда; кроме того, администрация, пользуясь неграмотностью массы крестьян, производила зачет неправильно, перекладывая вину за это на младших чиновников: «оные плутовства уже и бывали, которые плутовство знатно,, что чинится от подьячих и счетчиков» 2.
Работные люди, направляемые для заготовки руды и угля, должны были работать во всякую погоду, в тягчайших условиях. Нередко одному работнику приходилось отрабатывать подать не менее как за трех, а иногда и за четырех человек, числившихся в семье податными душами, а также по раскладу за выбывших и умерших. Таким образом, заводская работа отнимала одного и часто основного взрослого работника в семье. Жалобы крестьян на то, что из-за заводской работы «посеву хлебов явилась немалая недопашка, а которые одинокие и не пахали», отражали действительное состояние крестьянского хозяйства. На приписных, работавших внутри завода, сыпались штрафы, взыскания и побои. Для крестьян Карелии, приписанных к Олонецким казенным заводам, все это осложнялось недостатком и дороговизной хлеба.
По мере роста заводского строительства, а вместе с этим привлечения новых масс крестьянства, недовольство и протест против эксплуатации все усиливались.
Уже начало изучаемого времени отмечается и массовыми побегами, и подачей челобитных, и более активным сопротивлением крестьян, приписных к казенным заводам Олонецкого края и Урала.
Осенью 1727 г. крестьяне приписных деревень не явились на возку дров для олонецких заводов. Повторные указы оказали воздействие лишь на население ближних погостов; остальные же крестьяне «в оной противности ожесточились» и к работе не приступали. Напротив, собравшись «многолюдством» и вооружившись чем попало, они «посланные указы ругали», били в набат и выгнали из деревни солдат, которые привезли указ о выполнении работ. При этом сама администрация заводов должна была признать, что основания для подобного непослушания имеются, так как крестьяне «многими притчинами вдруг отягощены». Тем не менее выход из положения она видела не в уничтожении или по крайней мере смягчении этих «притчин», а в присылке на завод «солдат с ружьем». Такое решение и было принято Берг-коллегией, при этом предписывалось «пущим заводчикам... учинить достойное при публике наказание», дабы впредь «такого противления чинить было опасно, да и другим бы то было в страх» .
Напряженное положение в те же годы создалось на уральских казенных заводах. Помимо того, что побеги приписных приняли небывалые до тою размеры, крестьяне в течение двух лет и особенно в 1727 г. систематически не выполняли заводские работы. Только на двух заводах — Каменском и Синячихинском — работало небольшое количество крестьян, на прочие семь заводов они вовсе не являлись. Солдаты, направленные для высылки крестьян на работы, донесли, что «многие из приписных к заводам, также и из тобольских слобод крестьяне с имеющимся у них огненным ружьем и разным оружием, оставя свой скот и хлеб», намерены бежать в количестве полутора тысяч семей 2. Бежавшие крестьяне находили приют у башкир, имели связи с каракалпаками и казахами. Движение вызывало большую тревогу у администрации заводов, рассчитывавшей крутыми мерами и жестокой расправой внушить   крестьянам   страх.   «Для экзампля» другим Геннин велел повесить двух пойманных беглецов и наказать тех, которые подговаривали, а «ежели не перестанут бегать, то и жесточе буду поступать» 1,— грозил начальник заводов, как будто могло быть что-либо «жесточе» повешения. Положение на казенных заводах оставалось напряженным в течение всей второй четверти XVIII в.
Недовольство проявлялось и на предприятиях частной металлургии Основная причина была та же — беспощадная эксплуатация и жестокое самоуправство заводчиков, на что, как мы видели выше, им давало право правительство. Однако были и другие мотивы для «бунтов», являвшихся ответом на дарование заводчикам права душевладения. Купленные по указу 1721 г. крестьяне или вечноотданные по указу 1736 г. мануфактурные рабочие не хотели признавать себя крепостными заводчика, оспаривая его права на них. Таково дело крестьян деревни Маскиной, купленной заводчиками Миляковыми к своему железному заводу в Краснослобод-ском уезде 2.
«Для размножения железных заводов и для работы» Миляковы купили у князя Хилкова деревню Маскину в Темниковском уезде на реке Мокше; в деревне насчитывалось 80 дворов и в них 309 душ мужского пола.

Рубрика: Классовая борьба | |
Newer Posts »

Разделы

Партнеры сайта

МЕНЮ